Поэма о Родине

Жизнь – это грязь.

Ты понял это в ту минуту,
Когда упал, и было тяжело подняться,
Но никто не подал и виду.

Ты понял это,
Когда твоя драгоценная Эн
Встречала тебя в твоем доме,
С очередным припостельным стражем.

Когда все соки твой Родины,
Были излиты наружу,
Выпиты. А из всех щелей.
Тёк красный, как грязное солнце, сок.

Ты понял это,
Но не смог встать с колен.
Не было сил, и никто не подал виду,
У тебя скрипело, болело, таяло…

Тебя посетил Визитер.

Под пологом ночи, как вор.
Он не был смущен и даже,
Его женщины говорили, что он не был пьян.

Он увещевал, вел пальцем по стеклу,
Кричал, зеленея от немочи.
Иногда его лик светлел,
Без церемоний взгляд его падал на стены.

Он иногда выл, и никто не мог понять,
Отчего так тягостно сердцу от этого звука.
Никто не мог поверить, но даже сосны в далеком лесу
Ежились и текли густою смолою.

В тех лесах иногда смеялись шепотом,
В неразбавленном спирте купаясь досыта,
Там еще иногда расцветала черемуха.
И поэт ее белизну описывал.

Под миндальным деревом возлежав с Афиною,
Тяжело вспоминать ярмо над столицею.
Бесполезность прожита, одиночество кончится,
Но лишь мутной грязью твой конь умоется.

Красная осень

Красная, красная осень!
Мы ждали тебя годами.
Чтоб наградить по праву.
Вещи своими местами.

Уснет, пройдет и зачахнет.
И мы остаемся сами.

В холодных пустых квартирах,

Куда не вернутся с друзьями.

Бесимся, не перебесимся

Бесимся, не перебесимся.
На кладбище уставших статуй,
Там, где любое событие – фатум.
Там,  где каждый хочет повеситься.

Гороховый солнечный свет.
Отражается, поглощается,
Пустотный патент, как завет,
Висит на нитке, качается.

Ничего, что мне кажется морось,
Иней стелет, уже не жалея листа,
В этот холод так хочется жару,
Из недр твоего естества.

Ты, увы, молчалива, мрачнеешь,
Как потеет под вечер стекло,
Плесневеет под шорох минута,
Оседая с часами на дно. 

Дождь отрывает последнюю древрь

Дождь открывает последнюю дверь.
Стоять на вершине, смотреть на Солнце

придется в исподнем тебе верь-не-верь.
Упиваться полем пшеничным.
Ты меня подожди, не спеши и не бойся.
Я увижу во сне эту птицу.
Моим временем будет один оборот,
Твоим мифом станет зарница.

Ты несешь им тепло из далеких морей,
Совершая обряд порицания.
Мы уснем в междуречье, меж дней и теней

Распускается знойная астра

Москва

Моим далеким друзьям посвящается.

Я - босоногие песни дождя.

Я похож на твою пелену.

Приходи, я увижу тебя,
Даже если скрою о том.

Среди листьев усопшего дня

Разбежалась осенняя грусть,
Я смеюсь, знаешь, радостно мне.
Я – оскаленная змея.

Потеряв основание дня,
Кто-то тихо стучит в барабан.
Звон стекла раздается в тебе,
Мертвокаменная Москва.

Время

Есть время для радости, есть время для печали.
Нет времени для промедления, нет времени для трусости.
Есть время для импульса, есть – для рассуждения,
Нет времени для мерзости, глупости, жадности.
Есть девять слов для описания типа боли

И есть одно слово, предназначенное для любви.

Есть двенадцать слов для каждого (даже самого короткого) месяца.
Но нет слов, чтобы задать главный вопрос. 

Бабочки

Любовь, и правда, чем-то похожа на бабочку.
Не стоит выказывать ухмылки и пошлости.
Признайтесь, вы никогда не видели как умирает бабочка!

Но знаете, сколь коротка жизнь этих созданий.

Бабочки – призраки в нашем мире, парящие во всех измерениях.
Крыльями они разбрызгивают краски, пульсации, музыку!
Они быстротечны, но их смерть не занимает даже мгновения.
В них можно не верить, но это не отменяет их существования.

Бабочки, как и любовь, иногда садятся нам прямо на голову.
Иногда за ними приходится бегать с сачком по всему полю.
А после поимки, прокалывать брюшко серебряной спицею,
Чтобы сохранить цвета и наслаждаться красотой распятого трупа. 

Не пишите шаблонных стихов, милочка

Не пишите шаблонных стихов, милочка.
Вы ведь захлебнетесь собственной желчью!
Кровью, болью, морковью, багровою алчностью…

Ваши мысли, вывод, эпосы – низменно.

Не читайте их вслух подругам,

подруги Ваши, увы, не смогут понять поэзию.
Не читайте же их друзьям.

Они едва ли услышат слова, пожирая вас взглядами.

Напишите их лучше на белой-белой бумаге,
Черным или, может быть, даже синим маркером.
Сложите пополам, потом еще, еще и сожгите.
Неоценимая услуга всему человечеству. 

Усталость

Кто запретит тебе смотреть вперед?
Никто. Тебе уже невмочь.

Потупив взгляд, сжимая чемоданчик,
Укутавшись в плаще, ты растворяешься в пространстве.
Ты сам признался о газетах по утрам,
А помнишь, клялся не читать газет и не ругаться?
Тогда ты мог еще держать бокал вина,
Читая строки умерших поэтов сомневаться.
Не забывал отслеживать движения Луны

смеяться утром, и не замерзать зимой.

Пусть чувствуя усталость, ты бежал,
На остановках практикуя бег на месте. 

Доблесть и гордость

Мы – строители прекрасных зданий и мостов.
Мы – робко заглядывающие за изнанку времени-пространства.
Мы – доказавшие амбивалентность существования Господа и абсурдность данного.

Мы на финише – лишь очередной банкет для червей.

Если гордыня покроет сизой пеленой окружение,
Посмотри вниз-вверх, налево и направо. Вдаль и вглубь. 
Никто не спрячется, не отречется, не избавится.
Твоя плоть уже сейчас достояние времени. 

Второй рубеж

Второй рубеж.

Нет цветов, нет звуков.
Мимо нас проносится нечто,
Из глубины дышит холодом.

Пустота сверкает. Завораживает.
Растекается оплавленным пластилином,
Мимо проносятся ноль целых две десятых нейтрино.
Прокисает молоко в холодильнике.

Третий рубеж.
Звон в ушах, корректировка сознания.

Пора назад.

Дым, тепло, последнее зажигание.

Санрайз

Санрайз. Очередной оборот.
Почти как глоток текилы.
Десять шагов до вечного лета.
А кто-то теряет время.

Серое небо. Дымное солнце.
День. Ночь. День. Ночь.

Сухо, как в пустыне Мексики.
Холодно. Как осень в Париже.

Нет причин, чтобы волноваться.
Нет времени, для беспокойства.
Сделай первый шаг к вечному лету.
Проснись,

                  иначе ты не услышишь

Санрайз. 

Пустоцветы

Малыш! Не открывай глаз, не думай, не чувствуй!
Те, кто умеют - чувствуют только боль.

Больше всего хочется, чтобы это было неправдой.
Но сколько израненных душ помнят пароль?

Малыш! Не смотри на меня украдкой.
Если можешь, хоть каплю, то лучше не верь.
Не слушай, беги, бейся лбом, ошибайся.
Не видь обезличенных глупых потерь.

В конце – мы сидим под столетним кленом,
С нами напиток прошлых веков.
Тот, кому есть что сказать – обычно безмолвен.
Молчим. Нас согреет ночи покров. 

Неудача

Я снова и не жив, не мертв.
Пришел куда-то без сознанья.
В блестящем баре я увидел ту,
Чье имя повторять приятней.

Я подошел к ней, я сказал “привет”.
Я показал мечту и выложил как есть.
Она задумалась, презрение сменило спесь.
Немного заскучав, она решила пересесть.

Спустя минуты или может быть часы.
Она ушла, по перед выходом с улыбкой,
Прижалась, задержалась лишь на миг
Тихонечко шепнув: “Иди ты хер”. 

Ночь, тишина...

Ночь, тишина и ты упиваешься,
Что-то крутит, ищет, без конца и без края.

Нет ничего, пустые комнаты,
Посмотри в окно, увидишь ли ты что-нибудь.

Глухие шаги по коридору сознания,
Концентрация алкоголя предельная и беспросветная,
Нам так хочется видеть сны на пороге сознания.

Не пытаться дышать, когда кости брошены.

Зависая над пропастью, искривляя прострацию,
Нарушаем реальность, виражируя с глупостью,
Безутешно и сыто кривляя Вселенную
Искорежены дымом, огнем растворяемся…

У подъезда

Сколько ты сможешь ждать?

Прятать свою ухмылку.
Грустно и грубо стоять,
У подъезда елозя впритирку.

Сколько ты хочешь ждать?

Чтобы осталась радость,

Тихо дышать и молчать,
Испытывать мрачную сладость.

Испытывать колкий испуг,
Смотреть в высоту, где кроны,
Потревожены ветром разлук,
К небу тянут уставшие клены.

Растрепанный глупый букет,
Оставлен вместе с подъездом.
В этом мире… ничего нет.
Даже времени, ждать можно вечно.

Белый #1027

Поразительные успехи.

Обрывки, клочки у седой дороги.
Мусорные плакаты,

Все хотят быть смелей и быстрее.
Кончается праздник.

“А я никогда не умру”
- заявил мальчик, сжимая палку.
Перешагивая через вспаханное поле,
Он играет со звездами в прятки.
Hm Am Em*
Иногда лепит из глины.

Удивительные вещи,
про которые говорит артист
с помятой несвежей рубашкой.
Его замысел чист.
Ему хотя бы проспаться. 

Когда она выпила облако

Когда она выпила облако, ее тело стало прозрачным.
Ее мысли стали светится, ее имя стало простым.
Когда я отпил из облака, меня сжала страшная сила.
Я лежал, свернувшись под деревом, три дня проклиная события.

Гусиная песня

Когда мы спасали Рим,

малые, гордые птицы,
Ты лежал на диване, хандрил, много пил.

И пытался домой возвратиться.

Когда брат на фаянсовом блюде лежал
зажаренный в язвенных яблоках,
С черносливом в душе, в последнем туше,
Его резали белым ножом.

Я проснулся в тени, было очень тепло,
и мне вспомнились Римские склоки.

Но отрыв левый глаз, я увидел финал:

Мое тело лежало на блюде. 

Белый стих #1024. Про первопричины и часы.

У нас больше причин, чем жизней.

У нас больше слов, чем мира.

Мы уже никогда не будем детьми.

Мы

Будем

Одни.

У нас остаются недели для сна,

Но мы спим и видим пустые вагоны.

Они уносятся в даль и теряют

Обрывки.

Дешевых.

Газет.

В которых глазами напишут слова,

Про то, что у нас нет причин чтобы ждать

Весну и мечтать про морфин.

Даже если он непобедим.

В старом подвале закрылся скрипач.

Он так хочет остаться одним

Из тех, кто чувствует лес,

Он устал.

Крутить.

Барабан.

А крыше, где голуби свили гнездо

Пьяный дворник с метлою танцует фокстрот.

Под ним рушится крыша, опоры и мир.

Падает дом.

Миллион этажей,

Не знавших законов любви.

Последнему алкоголику

Безмятежная пьянь собирается к вечеру.
“По одной, и по маленькой” – смеются над шуткою.

Первый круг – и свобода. Растекается по сознанию.
И еще – и любовь. Просыпается жажда общения.

Так вперед – и уходит на заднее нищенство.
И животный страх уступает место блаженности.

Все - друзья и желают делиться сознанием.

И плевать на реальности грязь окружения.

К двум часам – кончается то, что выпито.
К трем часам – начинает ломать выживших.
А под утро погибнут самые стойкие.
В новом дне не останется места для павших.

Молодость

Нет места.

Сидишь и смотришь по комнате.
Все знакомо,
Ничего не приносит радости.

Много событий,

Накручены-переверчены.
Вкусы эфиров.
Немного теплом испорчены.

Нет места.

Где-то радуга, где-то засуха.
Не то.

Античность выпита досуха. 

Бесконечности слов

Бесконечности слов.
Их до невозможности много.

Говорить мне тебе уже нечего,

Мы привыкли к теням Фауста.

Невозможно сказать два слова
Одновременно.
Невозможно идти дважды
по безвременью.

Невозможно копать истину

книгами.
Невозможно спеть облака
песнями.

Не получиться сесть на коня

Ладонями.

Не случиться в твоей жизни

Счастье. 

Исчезновение

Остается только исчезать,

Так спокойней разуму и сердцу.

Потушить костры и коротать,

Ночи, дни и пробужденья.

Бесконечно быстрое “прощай”,

Бесконечно долгое “до встречи”,

Это все забыть, закрыть в подвал,

Развивая мысли о хорошем. 

Гамбургское небо

Немного гамбургского неба.
Немного теней на стене.
Немного праздничного света.

Немного мира – все тебе.

Тараканы 9000

А если в далекие дальние страны,

Придут огнедышащие тараканы,
Они будут долго скандировать: “Водки!”
Пока не порвутся их мелкие глотки.

Пока не дадут им желанного спирта,
Который разбавят они водою,

В который добавят душистые травы,

И будут большими стаканами пить.

Еще один день в ожидании чуда.

Поколение…

Мы не танцуем до полуночи,

Не просыпаемся в полдень

Под алкогольные сны.

Мы ходим по кругу,

Эй, брат, кто ты?

В молчании созерцаем пустоту друг в друге.

Я не помню тебя.

Еще один день в ожидании чуда.

Урал

Урал упал.
Значит пропал.
Пол на который.
Упал урал.

Идешь в беззаботном томлении

Идешь в беззаботном томлении,

Читаешь журналы про слякоть.
Оставляя всего мгновение

Из каждого дня на память.

Зима, то теплее, то стуже,

Толи ветер, а толи вьюга.
Луна, желтый лик уставив,
Катается

                по небосклону.

Шелохнуться боятся деревья.

Затаились и мы под крышей

Патетическая дилемма:

Живем или просто дышим?

<без названия>

Когда зима – включаешь больше света

Так хочется, чтоб стало тихо и светло.

Глинтвейн, портвейн, бордо, ночной ликер.

Ликует счастье на твоем лице.

Они играли в домино

Они играли в домино

Стучали тихо кости

А кто-то молча дико выл

Степенно забивая гвозди.

И среди этих игроков
Сидела дама в пышном платье

Ей было вовсе не до слов

Никто не ждал такой напасти

Она пила столетний скотч.
Из неграненного стакана.
Светясь изяществом, кидала
Костяшки на зеленый стол.

Золотая молодежь

Теряя аппетит, мы приближаем к застолью.

Никто из нас не умер и не жил.

И не о чем рассказывать и не за что нам пить.

Приходится топить нам скуку, развлекаясь анекдотом.

Задымлен воздух, плохо видно стены.
И, кажется, веселый потолок
Исполненный надеждой и задором

…скоро рухнет. Или исчезнет в безызвестном направленьи.

без названия

Вот и кончилось то, что было.
Вот и кончилось то, что есть.
Наша дружба давно опостыла

Будто чай, что забыт навек.

Безразличные черные маски

Носишь ты поутру и во тьме.

Безразличная черная маска

Так подходит к лицу и мне.

Брут. (Et tu, Brute?). Комедия в одно действие.

Брут сегодня сыт.

Он добр, приветлив

Он справедлив.

Потому что сегодня среда.

Брут сегодня сыт.

Потому что завтра четверг.

И верно – вчера на заре.
Зарезали двух свиней.

Все для тебя, Брут!

В театре вчера пир.

Актеры, маски и смех.

Комедия – лучшая из театральных утех.

А завтра в театре цирк.
И Цезарь скажет сквозь смех:

“Неужели и ты, мой сын?”