Свобода

Бойтесь свободы, бойтесь!
В разуме или стране.
Свобода часто приводит

К холодной и мрачной борьбе.

Свобода - для умалишенных,
для юных, для свежих тел.

Свободой пахнет в трамваях,

В листках уголовных дел.

Свобода приводит к унынью,
У свободы есть горький вкус,

За свободу заплатят кровью

Мириады несчастных душ.

Свобода разума – полость.

Решительный самообман.

Твоя мозговая плотность –

Ты ли там капитан?

Свобода нужна для слабых.
Сильный сидит в цепях.
Сильный стерпит ухабы.
И он не почувствует страх.

Свобода - всего лишь клетка,
И ей не откормишь живот,
Затяни потуже жилетку,
И построй в себе эшафот.

Затяни потуже веревку

И срывайся с обрыва вниз.
Это тоже немножко свобода.
Без возможности выйти на бис.

Мы так любим играть словами.

Измеряя чужие дела

Не воздвигнув ни камня сами
В мировой очаг бытия.

Осуждение - проще, чем мыслить,
Повторяя чужие слова,
Заведенные куклы режима
Будут тверже, чем грань хрусталя.

Мы играем в слова повсеместно,

Чтобы скрыть от себя испуг.

Занимаемся бегом на месте,
и верченьем пространственных дуг.

Когда переполнены морги

Когда переполнены морги -

Мы скажем веселое «ХА».
Ведь это не наша проблема.

Это наша святая земля.

Когда нет места для кладбищ,
Когда нет крыш у больниц,
А Вы живете в столице
И в окне мельканье зарниц.

Вы до булочной моционом
Направляетесь, меряя шаг,
Цилиндрическим

                     головным убором
Дополняете черный фрак.

Вы живете в презренном блаженстве
Ваши губы слегка полны.
И по Вашему же убежденью,
Вы ужасно, ужасно добры.

Вы не вспомните серые тени,

Что стоят за порогом углов,

И не дрогнет рука в сомненье,
Подписав гнилой приговор. 

без названия

Они?
В полумраке идущие,

невежеством плюющие,

На себя смотрящие,
Твари дрожащие.

Рассуждая о космосе,
Занимаются струпьями

Низвергая в прострацию
Апеллируют к честности.

Но?

Но истина проста,
Ей - скука среди томных оборотов,
И изворотливых умов,
Взрывных и сладких фраз.

Она готова просто так

Отдаться каждому, и в долг, и напролом.
Она мечтает быть твоей - без срока,
Но ты все глушишь ее тихим матерком.

Чего боишься, добрый гражданин?
Зачем ты так жесток и слаб умом?

Неужто хочешь оттолкнуть, закрыться

и умереть с оковами – рабом?

Реквієм

Земле, прийми нас,

тих, хто з тобою був

тих, хто з тебе їв,
тих, хто тебе любив.

Земле, прийми нас,
хто по тобі ходив,
тих, хто тебе крав,
тих, хто тебе бив.

Земле, прийми нас,
коли настане час,
коли останній з нас

скаже: «Земле, прийми».

И взгляд его немножечко – стекло

И взгляд его немножечко – стекло.
И голос неуверенный. Сплетенье

слов пытается снести и наплести,

Но получается смятенье.

Пусть день был грустен, скушен, вял.
И с распростертыми объятьями встречая осень,
Он думает о том венце зеркал,
Что пройден и ни разу не нарушен.

Девочка-естество

Девочка-естество.
Девочка – сознание.
Водит в каждый дом.
Ищет внимание.

Хочется любви.
Предлагают – действие.
Хочется тепла…
Но стечет суспензия.

Девочка-естество.
Девочка – сознание.

Ее уже почти унесло,
Слышится замирание

без названия

Окружающим.

Сполна. Ура. Больше нет ничего.
Только слова.
Чаша заполнена.
Радостью.
Тысячи фантиков и сигарет.
Сгорели дотла.
К ним – не дотянутся.
Не дотронутся.

Залито.

Красною краскою мир.
Тут умер вампир.
Мы все входим
в галлюцинацию.
Это безвременное течение -
просто пир.

Современная мастурбация.

Основополагающее ремесло -
превращение точек в волюмы.
Безропотное рождество
Проходит под символом ауры.
Бессовестное естество
Требует премию за раздаренных.
Бессловесное ныне ярмо
Покоится с миром над Киевом.

Вы были в Париже?

Русскому народу

- Вы были в Париже?
- Нет, простите.
- Были в Америке?
- Нет, не пришлось.
- Может быть, были Вы на Гаити?
- Нет, на Гаити я быть не смог.

- Вы были в Нью-Йорке?
- Не был, ну что Вы...
- Может быть в Альпах?
- Увы, не сумел.
- Может быть, Вы побывали в России?
- Да, в России побыть я успел.

- Что вы там делали?
- Просто проездом.

- Куда направлялись?

- Я шел в Катманду.
- И там Вам понравилось?
- Да уж, поверьте. После России – легко и в аду. 

Кофе или смерть

Кофе или смерть, что ты мне уготовил?
Любви тяжелые минуты и почти успех,
Но только призрачный, неверный… Смех!
Спина горит. И что-то ноет, крутит и болит.

Огонь почти стихает, но чрез миг
взрывается, зовет и стонет…
Но я иду по улице, поник.
Погиб. Совсем погиб.

Чашка утренней экспрессии

Чашка утренней экспрессии.
Тяжесть в теле. Тяжесть воздуха,
Входящего и покидающего тело,
Едва заметна.

На полках стоят баночки.
С колесиками пуговок, с узорами.

Под потолком клубиться пар,
Молоко - выбежало.

Хочется унестись, разбиться об даль
всеми своими частями.
Устремиться, взлететь,
быть быстрее ветра, быстрее птицы…

Но пред глазами - дно чашки.
Выключить газ и уйти,
Уйти, чтоб уже не вернуться.
Не спрашивать тех, кто внутри.

Это не новый год

Это не новый год. Это даже не новый день.
Это просто стакан молока. Вылей его на себя.

Не закрывай глаза. Что ты видишь теперь?

Разрежь всю одежду, сожги, разбей стекло и сервиз.

В доме будет тепло, пока дом будет гореть.

В доме будет тепло, если ты будешь там жить.

Дом будет кричать, если ты станешь выть.

И только женщина может вас навсегда разлучить.

Я пишу тебе вновь

Я пишу тебе вновь. С самого конца света
Из-под воды, земли и пепла.

Белые листы бумаги пятнать грубыми словами
вынужден, чтобы спастись.

Чтобы унять тяжесть, сжимающую от живота,

перемежающуюся конвульсиями сердца.

Под вечер мне кажется, что жить дальше нельзя,
Но утро вкачает трезвую свежесть.

Чтобы выйти из дома, шлепать по грязной дороге,
Смешно ловить ртом снежинки,
Постоянство их сравнивать со звездами,

Пошутить про прогноз погоды, когда позвонит незнакомец

И спросит:  “Разве сегодня осень?”

Продано

Киевским событиям декабря 2013 года посвящается.

Кусочек от головного убора
Станет для тебя первым снегом,
Умоются улицы сыростью,
Закроются двери с матом.

Город замрет в ожидании,
Кто-то споет неуверенно.
Стоять ближе всех к Солнцу
Мы сможем, взявшись за руки.

Мы будем смотреть утомленные
Бесполезные кадры из прошлого.

И мечтать, как в былые, не пошлые,

времена

Разлететься на тысячу капель,
Залить медом амброзию

И на роже старого идола,

Написать коряво: “Продано”.

Мы открывает глаза

Мы открывает глаза для того чтобы их закрыть.
Заходим в дом, чтобы его покинуть.
Иногда любим, лишь чтоб перестать любить,
А однажды устать, замолчать, уснуть.

Офисный работник

Я офисный работник.
Я рядовой унылых будней,
Ищу средь тысячи густых теней.
Теряя голову в потоке новостей.

Я брезгую, а иногда – смеюсь.

Мой друг вчера украл два миллиона.

Он мне выносит резкий приговор:
Я для него - “презренный офисный планктон.”

Он больше мне не друг.
А я ему – давно пустое место.
Но если вдруг, его сломает каверзный недуг,
то я приду – на то она и дружба.

Задумчиво сижу уже полдня в углу.
Моя ячейка – моя крепость и моя тюрьма.
Часы едва шевелятся, а за окном темнеет.

Растет производительность труда.

Когда придет очередной понедельник

Когда придет очередной понедельник,
Дождь вымоет асфальт улиц,
Ночь спрячется в тенях крон деревьев,
Проснутся люди, дома, машины,

Оживут города, проснется моя страна,
Из дальней Антарктиды с пламенным приветом,
Желают нам счастья (и машут) пингвины,
Прыгая с льдины на льдину. Когда Солнце
Сплюнет протуберанец в другую от нас сторону.
Назло всему миру всего на один бесконечный миг
замолкнут орудия, война навсегда кончится.

Мимо пройдет незнакомка с голубыми глазами.

Сиреневые люди

У сиреневых людей нет совести,
Еще у них нет рук,
Они не способны построить храм

Самообладания.

У сиреневых людей никогда не было ног.
Поэтому они никогда не идут в гору.
Но у них есть пес-Магомет.
Он молчалив, но деяния его суровы.

У сиреневых людей никогда не водилось сердца.
Чтобы качать кровь, они скупали у епикурейцев насосы,
Когда идет дождь сиреневые люди не могут смотреть в окно.
Они слепы от рождения, в их мире никогда не было стекол.

Грустный клоун

Грустный клоун разводит руками:
- Дайте мне просто сдохнуть!
Он улыбается, кругом дети-дети,
Пляшут, показывают пальцами.

Любовь за углом жует черствый хлеб,

черный, присыпанный серой,
Рядом в луже лежит и поёт
какой-то слепой, теребя в руке грамоту.

Когда ты уедешь, мне будет смертельно грустно.
Я позову клоуна, любовь и слепого,
Мы будем ходить по снегу с завязанными за спиной руками,
Воспоем оду труду, хмельному вину и вересковому чубуку.

В нашей комнате будет пир для плесени,
Мир никогда не станет правильным,
Когда ты уедешь, ты заберешь с собой небо со всеми звездами.

Что же останется кроме сухой акварели?

Космические звуки

Космические звуки, доносящиеся из чужого динамика,
Музыкант, продающий на улице свое подсознание,
Немая сцена в театре, поз звуки умирающей скрипки -
Все это не стоит толики твоего внимания.

Прогноз погоды, события телевизионных героев,
Спортивный обзор, пьяная драка, истекающая из запоя,
Грозные лица вождей, их голоса в пыльных ящиках -
Ты, подобно губке, впитываешь бесполезную информацию.

Трубу прорвало

Трубу прорвало. Струя тугая бьет.
Вокруг себя все превращая в жижу.

Ты точно знаешь – кто-нибудь умрет.

Но кто, когда и как – не знаешь.

Мы, как дикие звери

Мы, как дикие звери.
И каждый выстрел – это выстрел в пустоту.
Ее ласковый взгляд,
Как железо, преданное любви,
Закаленное, к огню поднесенное,

Пронзает грудь.

Упадет оплеванный золотом лист.

Благословенное имя
Произносят люди, приветствуя своего

Тирана, деспота и убийцу.
Желая доброго здравия,

Наперебой

                  Предлагают своих детей к его ужину.

Когда будет зима,
Когда окна схватит лед.

Каждый уснет, кто не уснет – умрет.

Запивая кумысом гнилое вино,
мрачный карлик наденет чужое пальто.

И железо пронзит Ее плоть.

Мои чернила черны,
Но нет сил, чтобы гадить бумагу,
Чернить-чернить.

Зачем нести тьму

На руках, завернув в холщевый плащ,
Когда в жизни их – вечный свет?.

Все движется вперед

Все движется вперед, все исчезает.
И даже день, сменяя день, бросает тень.
На призрак наших главных достижений.
Мерещится, что раньше было все не так.

Но надо честным быть перед собою.
Что было раньше, что три дня спустя
Трава останется травою,
И сахар будет слаще, чем роса. 

Нью-Йорк

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Посылает сигналы в открытый космос.
Приходи и бери, сколько хочешь и даже больше.

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Степенно раскинувшийся кит
Никогда не спит, никогда не танцует.

Молоко

Молоко. Белое прохладное, с пузырьками.
Как стихи чужой Офелии.

Ты ее так называл украдкой,
Иногда смелел, произнося ее имя.

Это время нелепо, но сладко,
Она была как вода в пустыне,
Болталась, перетекала в кувшине,
Чужая рука грязной кружкой ее черпала.

Зной. Река. Дачный поселок на выселках.

Скрип дневного сверчка, заблудившегося в одиночестве.

Ты пытаешься глубже дышать, чтоб насытить летом легкие.
Пьешь молоко. Белое, прохладное, с пузырьками.

Среди скал

Как легко – среди этих скал я укроюсь,
Тут меня не отыщет никто.
Среди острых, грубых, нетленных гранитов,
Я степенно вкушаю ее естество.

Молчаливым горам чуждо осужденье
Вековая порода согласна робеть.
И терпением скроет, мое промедленье,
Она даже готова открыться и спеть.

Но ее неподвижные, крепкие своды
Неспособны извлечь из себя хоть аккорд,
Но им радостно будет услышать ноктюрны,
Что подарит бродяга, строптивец высот.